Белград, улица Князя Михаила. Брусчатка, запах жареных каштанов и кофе по-турецки. Сверните в узкую улочку «1300», и время пойдёт назад. Вдоль стен стоят лотки с пожелтевшими книгами, и каждая помнит страну, которой больше нет на карте.
Ко мне подошёл седой господин лет семидесяти и улыбнулся: «Вы русский, сразу видно». Русский он учил ещё в Югославии и говорит на нём медленно и бережно, словно достаёт слова из старого сундука. «Югослав и русский браћа навек», ‒ сказал он, приложив ладонь к сердцу. Потом с теплом вспоминал время, когда в одной стране вместе пели сербы, хорваты, словенцы и македонцы, а объединяло их одно имя. Тито.
Он протянул мне книгу: Драго Здунич, «Naš Tito», 1980 год.
«Понимаете, что это за год?» 4 мая 1980-го, 15:05. По всей Югославии завыли сирены. Люди замирали посреди улиц, водители выходили из машин, в Сплите остановили футбольный матч, и игроки плакали прямо на поле. Миллионы людей в один день почувствовали себя осиротевшими. Именно в этот год вышла книга.
Её подарили его жене родители, когда она поступила в университет. На форзаце до сих пор хранится их надпись, выведенная чернилами, с гордостью за дочь. «Жены больше нет», ‒ тихо сказал старик. Теперь он продаёт домашнюю библиотеку, книгу за книгой, потому что на что-то нужно жить. С каждой проданной книгой в чужие руки уходит кусочек его жизни.
Мы долго говорили: о море в Дубровнике, о студенческих годах, о песне «Druže Tito, mi ti se kunemo», звучавшей по радио. В итоге он отдал книгу почти за полцены. Мне показалось, что ему важнее было отдать её человеку, который поймёт её ценность, чем выручить лишний динар.
Это не просто издание о Тито. Это документ эпохи, напечатанный в год, когда эпоха закончилась. Это семейная реликвия с живой надписью родителей, обращённой к дочери. И это последняя ниточка между белградским вдовцом и женщиной, которую он любил. Другой экземпляр Здунича найти сложно, но такой надписи, такой судьбы и такого вечера на улице «1300» больше нет нигде.
Книга прошла путь от югославской типографии через студенческую юность, семейную полку, горе и одиночество. Теперь у неё начинается следующая глава, и стать ею можете вы. Поставьте её на полку, и рядом всегда будут сирены мая 1980-го, гул белградских улиц и тихий голос старика: «Сразу видно, что вы русский».
Экземпляр один. Если эта история отозвалась в вас, не откладывайте. Такие вещи второй раз не попадаются.